Зарисовки с натуры

Владислав Огарков

Брусника в мае

Здесь радость не в количестве собранных ягод. Ведь прошлогодние ягоды редки и очень нежны — легко давятся в пальцах. Терпения в лучшем случае хватит на одну кружку, чтобы дома порадовать своих вкусным компотом. И горсть-другую отправить в рот. Именно горсть, чтобы разом наполнилось за щеками крепким душистым соком, таким терпким, что сведет скулы.

Суть во всем остальном, что сопутствует сбору: в едком дыме первого костра и запахе талой земли, сплошь усеянной почерневшими старыми шишками и хвоей, в шорохе, с которым выпрямляется ветка, освобождаясь из снежного плена. В целебном воздухе, насквозь пронизанном лучистым теплом, в трепете отставшей коры, еще в чем-то... Просто в такой день, будто после долгой болезни, ощущаешь прилив свежих сил, начинаешь заново жить и заново чувствовать, как прекрасен и светел мир природы.

Дыхание матери

“Зона рискованного земледелия” — так вот сказано про наш северный угол. И вот мы заняты рискованным делом — сеем в отведенной “зоне”, в своем огороде то есть, бросаем в холодную мокрую землю семена морковки, укропа, петрушки и чего-то там еще, при этом с опаской поглядывая на подозрительные приготовления в небе…

Ну, так и есть — дождались. Зловещая черная туча наваливается на весь белый свет и выпрастывает из себя шальной снежный заряд. Ветром швыряет пригоршни крупной белой крупы прямо в бороздки, приготовленные для семян. Ах, какая досада… А бедная моя женушка, вижу, мужественно сидит на корточках и упорно сеет разумное, доброе, вечное. Лишь надвинула капюшон на лоб — крупа теперь барабанит по куртке, как по жестяной крыше.

— Опоздала мамка со своей морковкой, смотри — уж все грядки крупой засеяны! — пробую шутить, но мой милый сеятель непоколебим. Надо ведь еще бороздки закрыть землей… Ну все, вдвоем закрыли. Бегом в теплую избушку, да здравствует чай с малиновым вареньем! Обе дочери удивленно смотрят в окна, приникнув лбами к стеклу.

А за окном — Боже, что творится за окном! — снег, снег, всемирное царство снега. Зима, что ли, вернулась? Ветер стих, и теперь уже лохматые крупные хлопья вальсируют сверху вниз — белый танец в середине мая.

— Где-то ведь сейчас яблони цветут и лепестки так же падают, как снег, представляешь?

Представляю… И пчелы сонно гудят в белых садах, и легкий ветерок сорит бело-розовым цветом… Ну да что завидовать? Хорошо там, где нас нет — от зависти люди придумали.

А тем временем в тучах промылось широкое чистое окно, и грянуло солнце. Будто тройной мерой тепла одарило оно нашу терпеливую землю — вмиг все ожило, засмеялось и запело. Откуда-то повылезли воробьи, ошалевшие от счастья, верещат все враз, перебивая друг друга, и совсем не замечают крадущегося к ним дымчатого кота Семена. Нет, все же заметили — брызнули врассыпную и теперь вовсю верещат, потешаются над дымчатым. Но и тот не теряет достоинства, будто все он так и задумывал — важно сидит на том же месте, где опрофанился, и философски смотрит на мир бесстыжими желтыми глазами.

Снег стаял, над землей поплыл белесый парок. Зародившись в черной комковатой пашне, влажно блестящей на солнце, он скоро разошелся, набрал силу и вот уже накрыл сплошной волнистой пеленой дорогу, лужи, грядки — почти не видать земли. Зато над ней все плывет, качаясь, — плывут залитые сияющим солнцем кусты, дома, поленницы… Словно перископ, проплыл над волнами дымчатый хвост Семена. Чудеса!

— Смотри, доча, как земля парит…

— Не парит, дышит, — поправляет меня младшая дочь. — Ты ведь сам говорил, что земля живая. Вот она и дышит.

Верно, говорил. И буду говорить. Ведь не может же, черт возьми, живое родиться из мертвого? Не может. А мы — люди, лебеди и воробьи, слоны и муравьи, деревья и цветы — все мы дети Земли. Сегодня уж никто с этим не спорит. И мать наша живет и дышит, пока дышат ее дети.

Паучки

Декабрь и январь — самые темные, самые тяжелые месяцы в северных лесах. Жизнь настолько замирает и съеживается от холода, что порой сам оцепенеешь от мысли — может, погибло все живое ? — ни следов, ни звуков никаких, ничто вокруг не дышит, а ты, глупый, заиндевевший лыжник, тоже скрючишься сейчас, через минуту...

Вот почему так радуешься каждую весну, когда видишь странствующих по снегу паучков1. В первую же оттепель, хотя бы даже в феврале, они непременно появляются из своих убежищ и во множестве бродят туда-сюда, будто не зная, чем бы таким заняться сегодня после долгой, всем надоевшей зимы.

Паучки маленькие, чуть больше комара, но хорошо видны на чистом загородном снегу. Они медлительны и неуклюжи, точно спросонья. Кажется, с трудом переставляют свои лапки, кружат на месте, натыкаются друг на друга и расползаются кто куда, будто бы их сейчас высыпали из банки на чистый лист бумаги.

Понаблюдаешь минуту-другую и думаешь — куда они высыпали? Зачем? Полная бессмыслица... А впрочем, поиски смысла и здесь неуместны. Смысл прост и ясен, как это небо, этот снег. Жизнь продолжается! И продолжается вечно.

Перезвон

Сегодня 19 апреля. День особый, отмеченный всеобщим умиротворением. Всего-то несколько дней назад налетал холодный ветер, хлестал по щекам снежной картечью. Грязь на дорогах застыла, ощерилась злыми зубами, Иркут упрятался назад в ледяные торосы, и все будто бы сжалось опять, стало серым, тоскливым и зябким.

Но в два-три дня все переменилось, наполнилось теплом, задышало и запело. За ночь река очистилась, и лишь отдельные льдинки наезжают на прибрежные камни и рассыпаются, от чего слышен тихий хрустальный перезвон: динь-дилинь-динь. И кажется, будто отовсюду льется на землю негромкий, но настойчивый звон — с гор, с небес, из кустов тальника, где журчит снеговая вода. Звенят голоса куличков и трясогузок, вернувшихся к родным гнездам, — птицы купаются в нагретой воде, чистят перышки, охорашиваются. И первый подснежник, выглянувший из расщелины — и он тоже звенит в свой сиреневый колокольчик — динь-дилинь, динь-дилинь! Ни один грубый посторонний звук не нарушит дивную гармонию. Все успокоилось, все прибралось. Великий праздник души сегодня, великое воскресенье — Пасха.