Зарисовки о природе

Владислав Борисович Огарков

Останцы

Вообще-то так принято называть отдельно стоящие недоступные скалы, излюбленное место для отстоя кабарги. Но есть и другое толкование. Как-то раз услышал его от одного здешнего охотника и теперь сам пользуюсь — так называю старые горелые пни, торчащие по тайге довольно часто. Пни, оставленные вовсе не человечьим промыслом, а самой природой. Свидетели очень давних пожаров, страшных по виду и силе, виданных редким глазом. Лесники называют это «верховой пал» — сплошная лавина огня высотой в многоэтажный дом валом катится, подминая все и вся, запросто перескакивая дороги, ручьи, даже реки. Мало кому спастись удается, гибнут обезумевшие от страха звери, птицы, подземные обитатели, кусты и деревья любых пород — все живое обращается в пепел. Но среди пепла остаются торчать высокие головешки — это все, что осталось от могучих лиственниц, чья твердокаменная древесина даже в печке горит неподатливо. На что они похожи? О, это тема отдельного разговора. Останцы могут иметь формы любые, какие лишь доступны воображению. Пробираясь по лесу в сумерках, можно принять Бог знает за кого эти черные, словно судорогой скрюченные фигуры... Вот что-то похожее на закопченных тунгусских идолов, а там парочка чумазых трубочистов в легком подпитии. Саксофон. Исполинский сапог. Затаившийся черный кот. Или черный пиратский флаг, разодранный штормами. Однажды встретил... ресторанчик «омулевая бочка». Обойдя бочку, увидел узкую щель и порадовался собственной догадливости — вход! Протиснулся боком, осмотрелся. Ничего — сухо, крыша есть. Но темновато. И пахнет чем-то несъедобным. И вообще, ресторанчик уже занят: из угла недружелюбно смотрит единственный посетитель — большущий паук.

А еще нет для костра лучше топлива, чем останцы. Под их обугленными доспехами, куда не проникает никакая влага, прячется красноватая древесина. За века обрела такую крепость и сухость, как музейная кость. Случается такая мокрота по осени, после затяжных дождей, что даже под елкой сухого сучка не сыщешь. Тут уж верное дело найти останцы. Согреют в любую погоду.

Когда-то прокатился здесь верховой пал, уничтожил все. Но жизнь берет свое. Сначала на пепелище появится первая робкая зелень — мхи. Потом травы, потом кусты. Пройдут еще долгие годы, пока зашумит здесь лес. Не настоящий, а так — березняк, осинник. Но под его кронами уже набирают силу таежные великаны. Вот еще сотня лет позади, великаны — сосны и лиственницы — поднялись во весь рост, вытеснили всю мелочь и снова стоят стеной, как когда-то стояли их предки.

Но останцы никуда не девались, они по-прежнему здесь. Менялись леса, менялись цари и президенты, вспыхивали бунты, войны, революции и снова воцарялся мир. Они же, останцы, как стояли, так и стоят — черные обелиски минувшим эпохам.

Ромашка

Это так ручей называется недалеко от Усть-Илимска. Правда, ромашек я на его берегах не встречал. Помнится, одна девушка утверждала, что ручей похож на ромашку, если смотреть сверху. Его начало идет от множества малых ключиков, сбежавшихся у подножия скалистой гряды. Немного фантазии, и ключи станут лепестками, а рыжая болотинка, принявшая их в себя, станет сердцевиной цветка. И дальше пошел уже стебель — сам ручей.

Возможно, это слишком смелая версия. Но имя у ручья все равно красивое.

В истоке он никогда не замерзает. Даже в крещенские холода, когда кажется — любой звук тут же глохнет и вязнет, едва родившись. Идешь на лыжах и видишь, что начался знакомый ельник. Вот тут можно снять шапку, затаить дыхание. Тогда услышишь, как сквозь толщу снега пробивается тихая музыка. То задумчивые переборы арфы, то гусли, то всплески флейты, то вдруг почудится старинный клавесин...

Ручей долго служил людям. В густых зарослях тальника и ольховника еще можно различить остатки бывших мельниц. Самый старший сруб, сработанный еще в позапрошлые века, совсем уже истлел, его лишь можно угадать по темному квадрату крапивы на берегу ручья. А вот последняя мельница еще не так давно радовала глаз своими крепкими смолисто-желтыми стенами и многим другим.

Были здесь вещи и вовсе диковинные по нынешним временам. Где, к примеру, сейчас сыщешь водяные желоба, вытесанные из цельных деревьев? Правильно, нигде. А здесь они были — целехонькие, не погнившие от воды за десятки лет, хоть сейчас в дело годные. Удивительно легкие, несмотря на внушительные размеры — метров по пяти длиной и в пол-обхвата в отсеке. А потому не погнили и потому легкие, что сделаны из осины — лучшего в Сибири дерева по этим качествам. Недаром только из нее, из осины, мастерили сибиряки легкие лодки -долбленки, годные для плавания даже по грозным Ангарским шиверам. И вмещала такая долбленка не только охотника со всей его поклажей, но еще и тушу добытого зверя.

Так вот, те желоба направляли воду на мельничное колесо. Если составить их в линию, погрузив первый в ручей, то хрустальный поток с силой бил в лопасти, и колесо проворачивалось сначала нехотя, со скрипом и стоном, набирая обороты. Но уже через минуту-другую вертелось по-молодецки лихо, и что-то там даже постукивало в такт деревянными каблучками. Так иной раз тесть на свадьбе сидит себе, сидит, на молодых поглядывает, кое-как уломают его, вытащат в круг, а он вдруг крякнет да таким дробным чертом пойдет стучать по половицам, аж зазвенит посуда на столе, и вся-то изба ходуном ходит!

Поглазеть можно было и на деревянные зубастые шестерни, передающие вращение колеса к жерновам. Да и сами жернова были целы. Тяжеленные, с места не стронешь, из камня неведомой мне породы — зернисто-белые, словно из сахарных глыб вытесанные, — так и хочется на зуб попробовать. Добыли их, видно, за много верст отсюда. Может, это белый байкальский мрамор?

И все же главным чудом был сам ручей. Своей жилой половиной мельница стояла прямо над текучей водой, на лиственничных сваях. Поэтому, если молча лежать на широких артельных нарах, можно было услышать, как ручей перебирает камешки под полом. И мы, если было нас несколько, умолкали не сговариваясь...

Часами можно было слушать неторопливый тихий говорок снизу. Не надоедало. В жизни у нас как бывает: иной говорун, а чаще говорунья, так заговорит, столько чепухи на тебя выплеснет, что взвыть по-волчьи хочется и бежать куда глаза глядят. Здесь бежать никуда не хотелось. Наоборот, проснешься, бывало, среди ночи, послушаешь и тихо радуешься только от того, что ты еще здесь и никуда не надо спешить. Слышишь, как воркует голубь с голубкой, как звенят и постукивают под полом серебряные колокольцы, молоточки, бесконечным кружевом вяжутся мысли, такие же чистые, белые, как кружева. Никакая грязь не шла на ум, как-то изгонялась сама собой.

Но все когда-то проходит. Был славный ручей со славным название Ромашка, а ныне есть малоприметный и пыльный распадок под трамвайными рельсами на пути от города до лесохимического комплекса. По дну распадка течет слабая водичка. Сквозь завалы пробивается ручеек со странным названием Ромашка.