С. Устинов Ночь на Ерминском болоте

Ёрма — правый приток реки Белой — впадает в неё у подножия одного из северо-восточных отрогов Восточного Саяна. Там, где она выходит с гор в долину Белой, вдоль подножия расступившихся предгорий, потянулось узкое длинное понижение. Сплошь заросшее травами и кустарниками, зелёным поясом оно охватило и подножие правого борта долины Белой.

В далёкие времена это понижение было большим таежным озером. Заснув у ног холодных гольцов, оно и наполнено было холодной прозрачной водой. В тихие летние вечера гольцы смотрели на отраженные в нем свои ледяные короны. И тогда же, переворачиваясь вершинами вниз, в нее заглядывалась древняя тайга, в темно-зеленую рамку которой была заключена шёлковая гладь озера. Иногда в тишине рассвета на его берегу появлялась огромная тень рогатого зверя. На совиных крыльях тень подбиралась к воде и, негромко причмокивая, тоже смотрела на свое рогатое отражение. И даже облака, эти как будто отрешенные от мирского странники, не могли проплыть мимо, не заглянув в эту голубизну, бездонную, как само небо. А когда темнота, выплывая из глубин леса, скрывала озеро, на его берегах появлялись многочисленные таинственные звуки. Это были то шорохи, звонкие или едва слышные, то какое-то сочное чавканье, то короткий, непонятно, зверя или птицы, ночной крик. У берега слышались чья-то возня и всплески, над водой кружились летучие мыши, медленно расходились круги от плеснувшей рыбы. Вдоль берега, шурша осокой, проходили какие-то звери. Они надолго останавливались, слушали, встряхивали ушами и шли дальше или опускались в озеро. Медленно, медленно, но старость подкрадывалась к озеру. Теперь оно было уже не тем.

Вода постепенно темнела, стало её меньше, у берегов оно стало зарастать травами.

Весной, как только сходили снега, таяли льды на озере и зацветали ивы, прилетало сюда великое множество всякой птицы. И они устраивали чудесный праздник Весны. То была брачная пора, и птицы наряжались в самые лучшие свои одежды. Были здесь величавые боги — лебеди, были и гуси, и журавли с их божественными песнями, и клоктунки, разодетые как древние китайские мандарины. Даже кроншнепы с их великолепными клювами останавливались на берегу озера. И многие-многие сотни других, разных. А сколько тут было песен! Дни и ночи они не смолкали в течение целого месяца. И всё о любви, о дружбе. А разве не достойны любовь и дружба, чтобы петь о них столько песен?

На берегах озера цвели луга. Прошло ещё несколько десятков лет, и озеро умерло. Теперь это было обыкновенное таёжное болото. Лоси любили поесть его болотные растения, но уж слишком много тут было гнуса. Неизвестно, сколько прожило это болото до того времени, как сюда пришли люди. Теперь это было уже и не болото — калтус, лесная поляна, заросшая низкорослой берёзкой и травами. Тайга подступила к самому краю поляны и выпустила на неё целый выводок маленьких шустрых сосёнок. Они разбежались по калтусу, и придёт время, когда зашумит здесь светлый сосновый лес. И тогда трудно будет догадаться, что растёт он на дне древнего таёжного озера. Люди увидели, что на окружающих калтус горах растёт чудесный строевой лес, и вскоре здесь загудели моторы трелёвочных тракторов. И те же люди заметили, что на поляну, они называли её Ёрминским болотом, по ночам из глубины леса выходят лоси и козули.

Василий Данилыч живёт на лесоучастке и работает в леспромхозе, который заготавливает лес у Ёрминского болота. Василий досконально знает огромное болото и рассказал мне, как туда пройти. «Там много дупелей, всю ночь слушать их песни будешь, — сказал он. — Главное, место угадать. Зверь, он везде ходит, но знает и постоянные места. Там и сидеть надо».

Там, где дорога, по которой когда-то возили лес, круто заворачивает вправо, я узнал указанное Василием место. Среди нагромождённых пней, стволов и ветвей на обочине давно заброшенной дороги я выбрал укромное место, смазал лицо и руки репудином от комаров и затих. Солнце ещё не село, и его лучи медленно карабкались по стволам деревьев к их верхушкам.

Последний луч посиял на верхушке самого высокого дерева, и тайга стала темнеть. Я устроился с краю полянки. Полянка особо приглянулась дупелям, и они чуть не до рассвета пели свои песни.

Поднявшись метров на сто над лесом, дупель летит ровно и быстро. Но вдруг он по-особому складывает крылья, раскрывает веером хвост и круто падает к земле. В это время жёсткие хвостовые пёрышки от проходящего сквозь них сильного воздушного потока издают дребезжащий, ввинчивающийся в уши звук. Это и есть брачная песня дупеля. Над вершинами деревьев в лесу, а если над поляной, то ещё ближе к земле птица расправляет крылья — тормозит, и инерция выносит её в короткий крутой подъём, на вершине которого на секунду дупель замирает с поднятыми вверх крыльями. Этот момент так красив, что наблюдать за ним при частых полётах дупелей можно бесконечно долго, не уставая. А потом дупель, набирая высоту, летит дальше, где-то делает круг и снова, быстро-быстро взмахивая полуприжатыми к телу крыльями, ныряет к земле над полянкой, откуда доносится призывное «чиви-чиви» его серенькой самочки. Птиц было так много, что песня лилась непрерывно, мешая мне слушать.

Скоро я убедился, что эта уютная полянка полюбилась не только дупелям. Когда над ней зажглись первые звёзды и потянул ветерок — прохладный вестник ночи, на поляну из глубины леса молча выплыла темнота. Она привела с собой какие-то странные шорохи. Тихие, шелестящие, резкие, ползущие, они слышались то из травы у моих ног, то над головой, то подальше, в стороне. Я стал присматриваться и вдруг у самого носа заметил быстро мелькнувшую маленькую мерцающую тень. Тень как будто остановилась в воздухе на мгновение и исчезла. Скоро она прилетела опять, а вот их стало уже две. Летучие мыши! Неслышно они кружились около меня, время от времени как бы натыкаясь на что-то в воздухе. Я понял: это они комаров ловят. Этих гнусов никому не жалко, и я радовался, что их становится всё меньше. Я затаил дыхание, и мыши совсем осмелели. Теперь они кружились у самого лица, обдавая его прохладой. А потом они вильнули куда-то в сторону, и тотчас же мимо меня проплыла большая бесшумная тень. Это была сова. Скоро сова пролетела обратно, и я видел, как она почему-то перевернулась в воздухе через голову. Я до сих пор не догадываюсь, зачем она это сделала, что хотела этим выразить. Где-то у края поляны суматошно зациркала полёвка, в беду попала серая.

Над лесом взошла луна и повисла, огромная, яркая. Я смотрю на неё в бинокль и отчётливо вижу тёмные и светлые участки её поверхности.

Вдруг совсем рядом громко рявкнул гуран*, видимо, он меня учуял. Песни дупелей, шорох ползущей змеи, шелест бегающих мышей и другие звуки тайги были нарушены, подавлены этим грубым, резким криком гурана — «бяв!». Зверь крикнул ещё раз, другой и замолчал, прислушиваясь к своему эхо.

Я посмотрел на луну. Она медленно наплывала на спящую веточку лиственницы. И когда та оказалась на фоне луны, то вместо хвои заискрилась изморозь. Нежная зелень под серебряным светом превратилась в холодные снежные кристаллики. «Как красиво, и как необычно», — подумал я. С соседнего дерева, шурша по веткам, сорвался кусочек коры и мягко прошелестел в траве. Наверное, это был последний звук в наступившей ночи.